В то
время, как политика последней таким образом настойчиво стремилась к
расширению и усилению основ ее влияния на океане, другие правительства
Европы, казалось, были слепы в игнорировании своем опасностей, возникавших
для них в росте ее морской силы. Бедствия, явившиеся результатом слишком
возмечтавшей о своей силе Испании в давно прошедшие дни, казалось, были
забыты, забыт был также совсем недавний урок кровавых и дорого стоивших
войн, вызванных притязаниями и преувеличенной силой Людовика XIV. На глазах
государственных людей Европы постоянно и видимо созидалась третья
подавляющая сила, предназначавшаяся к деятельности такой же эгоистичной,
такой же наступательной, хотя и не такой жестокой, но гораздо более
успешной, чем деятельность любой из ее предшественниц. Это была морская
сила, деяния которой, как более молчаливые, чем звон оружия, редко
замечаются своевременно, хотя они и не скрываются глубоко. Едва ли можно
отрицать, что бесконтрольное господство Англии на морях, в течение почти
всей эпохи, избранной предметом изучения в настоящем труде, было, по
причине отсутствия достойного ей соперника, главным из тех военных
факторов, которые определили конечный исход большинства войн{7}. Однако
влияние этого фактора настолько не предусматривалось после Утрехтского
мира, что Франция, движимая личными побуждениями ее правителей, действовала
в течение двенадцати лет рука об руку с Англией против Испании; и хотя с
переходом власти в руки Флери (Fleuri) в 1726 году эта политика и
изменилась, французский флот по-прежнему остался в пренебрежении, и
единственным ударом, нанесенным Англии, было утверждение принца из дома
Бурбонов, естественного врага ее, на троне Обеих Сицилии в 1736 году. В
начале войны с Испанией в 1739 году английский флот превосходил по
численности соединенные флоты Испании и Франции, и это численное
превосходство все возрастало в течение следовавшей затем четверти столетия
почти непрерывных войн. В этих войнах Англия, сначала инстинктивно, а затем
с сознательною целью, под руководством правительства, сумевшего не упустить
выгодных моментов и оценить то, что было возможно для ее морской силы,
быстро созидала ту могущественную колониальную империю, основания которой
были уже прочно заложены в самых свойствах ее колонистов и в качествах ее
флота. В делах, в тесном смысле слова европейских, ее богатство, -
следствие ее морской силы, дало ей видную долю участия в течение того же
периода. Система субсидий, введенная за полстолетия до того в войнах
Мальборо (Marlborough) и получившая наибольшее развитие полстолетия спустя
в Наполеоновских войнах, дала Англии возможность поддержать силы ее
союзников, которые без субсидий ослабли бы, если бы не были даже совсем
парализованы. Кто может отрицать, что правительство, которое одной рукой
усиливало своих слабеющих союзников на континенте жизненной струей денег, а
другой выгоняло своих врагов с моря и из их главных владений - Канады,
Мартиники, Гваделупы, Гаваны, Манилы - давало своей стране первенствующую
роль в европейской политике; и кто может не видеть, что сила, проявлявшаяся
в этом правительстве и в населении этой страны, тесной размерами и бедной
ресурсами, выросла прямо из моря? Политика, руководившая английским
правительством в войне, выяснена в спиче Питта (Pitt), который был главным
гением ее, хотя он и потерял власть ранее окончания ее. Осуждая мир 1763
года, заключенный его политическим противником, он сказал: "Франция,
главным образом, если не исключительно, грозна для нас как морская и
коммерческая держава. То, что мы выигрываем нанесением вреда ей как
таковой, должно быть ценно для нас свыше всего. Вы же оставили Франции
возможность оживить ее флот". А между тем приобретения Англии были огромны,
ее господство в Индии было обеспечено, и вся Северная Америка к востоку от
Миссисипи отдана в ее руки. К этому времени направление образа действий ее
правительства ясно обозначилось, получило силу традиций и твердо
преследовалось. Правда, Американская война за независимость была большою
ошибкою с точки зрения интересов морской силы, но правительство было
вовлечено в нее незаметно, рядом естественных ошибок. Оставляя в стороне
политические и конституционные соображения и рассматривая вопрос как чисто
военный или морской, можно характеризовать сущность дела так: американские
колонии представляли обширные общины, развивавшиеся на большом от Англии
расстоянии. До тех пор, пока они были привязаны к своей отечественной
стране-а такая привязанность имела тогда место до степени энтузиазма - они
представляли твердую базу для ее морской силы в той части света, но их
территория и население были слишком велики для того, чтобы, особенно при
таком большом расстоянии от Англии, можно было надеяться удержать их силою,
если бы какие-либо могущественные нации пожелали помочь им отложиться от
метрополии. Это "если", между тем, имело за собой большую степень
вероятности. Унижение Франции и Испании было так горько и так свежо в
памяти, что они, наверное, ждали случая реванша, и было хорошо известно,
что Франция особенно энергично заботилась о быстром создании своего флота.
Если бы колонии были тринадцатью островами, то морская сила Англии быстро
уладила бы затруднения, но вместо физического барьера колонии разделяло
только ревнивое соперничество, которое потухало при общей им опасности.
Войти преднамеренно в борьбу с ними, стараться удержать силою такую
обширную территорию с огромным враждебным населением и столь далекую от
Англии было равносильно возобновлению семилетней войны с Францией и
Испанией, да при условии еще, что американцы не на стороне Англии, а против
нее. Семилетняя война была таким тяжелым бременем, что мудрое правительство
должно бы было предвидеть невозможность вынести еще добавочную ношу и
понять необходимость соглашений с колонистами. Правительство
рассматриваемой эпохи не было мудро и пожертвовало важным элементом морской
силы Англии, но по ошибке, а не добровольно; по надменности, а не по
слабости.

Это постоянное следование общему направлению политики, без сомнения,
облегчалось для чередовавшихся английских правительств самими условиями
страны. Единство цели было, до некоторой степени, вынуждено. Твердое
сохранение морской силы, надменная решимость заставить чувствовать ее,
благоразумные заботы о постоянной готовности ее военного элемента, были еще
более следствием той особенности политических учреждений Англии, которая, в
сущности, отдала власть в течение рассматриваемой эпохи в руки класса,
составлявшего земельную аристократию. Такой класс,- каковы бы ни были его
недостатки в других отношениях,- с готовностью воспринимает и лелеет
здоровые политические традиции, естественно гордится славою своей страны и
сравнительно нечувствителен к лишениям тех слоев общества, за счет которых
эта слава поддерживается. Он без затруднения выносит бремя денежных
налогов, необходимых для подготовки к войне и для ведения ее, как класс,
более богатый, чем другие классы. Источники его богатства не так
непосредственно страдают во время войны, как источники торговли, и поэтому
он не разделяет той политической робости, которую принято называть
"робостью капитала" и которая свойственна тем, чье состояние и дело
подвергаются в войне риску. Тем не менее в Англии этот класс не был
нечувствителен ко всему, что касалось выгоды и невыгоды торговли. Обе
палаты парламента соперничали в бдительной заботливости об ее расширении и
о покровительстве ей, и частому углублению их в ее нужды приписывает
морской историк возраставшее влияние исполнительной власти в управлении
флотом. Земельный класс также естественно воспринимает и сохраняет дух
воинской чести (millitary honor), который имел первостепенное значение в
века, когда военные учреждения не представляли еще достаточной замены того,
что называется Г esprit de corps. Но, хотя полный кастовых предубеждений и
предрассудков, которые чувствовались во флоте, как и везде, упомянутый
класс имел достаточно здравого практического смысла, чтобы не мешать
достойным представителям низших слоев общества достигать высшего положения,
и каждый век видел английских адмиралов, вышедших из народа. В этом
свойстве своем английский высший класс заметно отличался от французского.
Даже в 1789 году, в начале революции, в Ежегоднике французского флота
стояло имя официального чиновника, на которого возложено было проверять
доказательства благородного происхождения молодых людей, намеревавшихся
вступить в морскую школу.

С 1815 года, и особенно в наши дни, правительство Англии перешло в
значительнейшей мере в руки народа в широком смысле. Будущему предстоит еще
выяснить, пострадает ли от этого ее морская сила, широким базисом которой
по-прежнему остается сильно развитая торговля, обширная механическая
промышленность и обширная колониальная система. Точно так же остается еще
открытым вопрос о том, будет ли демократическое правительство обладать
достаточной дальновидностью и большою чувствительностью к национальному
положению и кредиту, а также готовностью обеспечить процветание упомянутой
силы надлежащими денежными затратами в мирное время,- а все это необходимо
для подготовки к войне. Народные правительства обыкновенно не склонны к
военным издержкам, как бы ни были они необходимы, и есть признаки, что
современная Англия стремится идти в этом отношении назад.

Мы видели уже выше, что Голландская Республика, еще в большей степени,
чем английская нация, обязана своим богатством и даже самою своею жизнью
морю. Но характер и политика ее правительства значительно менее
благоприятствовали надлежащей поддержке в ней морской силы. Составленная из
семи провинций, с политическим именем Соединенных Провинций, Голландия
страдала разделением власти, о котором американцы получат достаточное
понятие, сравнив их со своими States Rights, только в большем масштабе.
Каждая из морских провинций имела свой собственный флот и свое собственное
адмиралтейство, что вело к ревнивым между ними отношениям. Вредному влиянию
такого порядка вещей отчасти противодействовало большое преобладание
провинции Голландии, которая одна только содержала пять шестых соединенного
флота и платила пятьдесят восемь процентов налогов, вследствие чего имела и
пропорциональное участие в руководстве национальной политикой. Дух народа,
хотя в высшей степени патриотического и способного приносить крайние жертвы
за свободу, но все-таки узко коммерческого, царил и в правительстве -
которое, в сущности, можно было назвать коммерческою аристократией - и
заставлял его враждебно относиться не только к войне, но и к издержкам,
необходимым для готовности к ней. Как было выше сказано, голландские
бургомистры соглашались нести расходы на свою оборону не ранее того
момента, когда опасность являлась перед ними лицом к лицу. Однако, пока
держалось республиканское правительство, эта экономия менее всего
распространялась на флот; и до смерти Яна де Витта в 1672 году и даже до
мира с Англией в 1674 году голландский флот, в отношении численности судов
и снаряжения их, способен был с честью противостоять соединенным флотам
Англии и Франции. Его сила в то время несомненно спасла страну от разгрома,
замышлявшегося двумя королями.