В Англии тогда не было подобной книги; и один английский
лейтенант только что перевел в 1762 году часть о труда Госта, опустив еще
большую часть его. Не ранее, как только двадцать лет спустя, Клерк -
шотландец, не военный и не моряк по профессии - издал обстоятельное
исследование вопросов по морской тактике, указавшее английским адмиралам на
систему, при посредстве которой французы сопротивлялись их необдуманным и
дурно комбинировавшимся атакам{9}. Исследования морской академии и
энергичный толчок, данный ими трудам офицеров, не остались, как мы надеемся
показать впоследствии, без влияния на относительно цветущее состояние, в
котором флот был в начале Американской войны.

Уже было указано, что Американская война за независимость является со
стороны Англии уклонением от ее традиционной и верной политики, так как она
вовлекла ее в отдаленную сухопутную войну, тогда как сильные враги ждали
случая атаковать Англию в море. Подобно Франции в недавней тогда Германской
войне, подобно Наполеону в позднейшей Испанской войне, Англия, через
неуместную самоуверенность, сама обратила своего друга в недруга и таким
образом подвергла действительный базис своей силы суровому испытанию.
Французское правительство, с другой стороны, избежало западни, в которую
так часто попадалось. Обратившись спиною к европейскому континенту, имея
вероятность нейтралитета там и уверенность в союзе с нею Испании, Франция
выступила на борьбу со стройным флотом и с блестящим, хотя может быть
относительно малоопытным, составом офицеров. С другой стороны Атлантики она
имела поддержку в дружеском народе и в своих или в союзных портах, как в
Вест-Индии, так и на континенте. Мудрость такой политики и счастливое
влияние таких действий правительства на морскую силу очевидны. Но детали
войны не принадлежат к рассматриваемому нами в этой части труда предмету.
Для американцев главный интерес войны сосредоточился на суше, но для
морских офицеров - на море, потому что, по существу, это была морская
война. Разумные и систематические усилия двадцати лет принесли должные
плоды, так как, хотя битвы на море и окончились бедственно для союзников,
тем не менее соединенные усилия французского и испанского флотов поколебали
силу Англии и лишили ее многих ее колоний. В различных морских предприятиях
и сражениях честь Франции, в целом, была сохранена, хотя, обсуждая дело во
всей его общности, трудно избежать заключения, что неопытность французских
моряков сравнительно с английскими, узкий дух ревности дворянской
корпорации к офицерам из других сословий и, более всего, уже упомянутые
выше несчастные традиции трех четвертей столетия, т. е. жалкая политика
правительства, учившая офицеров прежде всего спасать свои корабли и
экономничать в материалах, помешали французским адмиралам стяжать не одну
только славу, но и положительные выгоды для своего отечества. А возможность
достижения таких выгод неоднократно была в их руках. Когда Монк сказал, что
нация, желающая господствовать на море, должна всегда атаковать, он дал
этим ключ к морской политике Англии, и если бы инструкции французского
правительства постоянно проявляли такой же дух, то война 1778 года могла бы
окончиться скорее и лучше для Франции. Кажется неблагодарным критиковать
деятельность учреждения, которому, говоря перед Богом, наша нация обязана
тем, что ее рождение не было неудачей, но труды самих французских писателей
изобилуют критикой в смысле нашего замечания. Французский офицер, который
служил во флоте в течение этой войны, в труде своем, отличающемся спокойным
и здравым тоном, говорит: "Чему могли научиться молодые офицеры при
Сэнди-Хук (Sandy Hook) с д'Эстьеном (D'Estaing), при Св. Христофоре с де
Грассом (de Grasse), даже те, которые прибыли в Род-Айленд (Rhode Island) с
де Терней (de Ternay), когда они видели, что эти флотоводцы не были преданы
судну по возвращении с театра войны"{10}.

Другой французский офицер, значительно позднейшего времени,
оправдывает вышеприведенное мнение, говоря об Американской войне за
независимость в следующих выражениях: "Было необходимо освободиться от
несчастных предрассудков дней регенства и Людовика XV, но бедствия,
которыми полны эти дни, были слишком близки еще для того, чтобы наши
министры забыли их. Вследствие злополучной нерешительности, флоты, которые
справедливо испугали Англию, уменьшились до обыкновенных размеров.
Погряз-нув само в фальшивой экономии, министерство требовало, чтобы, по
причине чрезвычайных издержек, необходимых для содержания флота, адмиралам
было предписано соблюдать величайшую осмотрительность, как будто бы в войне
полумеры не всегда ведут к бедствиям. Равным образом, распоряжения,
получавшиеся нашими эскадренными начальниками, требовали, чтобы они
держались в море так долго, как возможно, не вступая в сражения, которые
могли сопровождаться потерею кораблей, трудно заменимых, вследствие этого
не одна возможная полная победа, которая увенчала бы искусство наших
адмиралов и мужество наших капитанов, уступила место успехам малой
важности. Система, в основе которой положено, что адмирал не должен
пользоваться всей силой, находящейся в его распоряжении, которая посылает
его против врага с предопределенной целью скорее принять нападение, чем
сделать его, система, которая подрывает моральную силу для спасения
материальных средств, должна дать несчастные результаты... Не подлежит
сомнению, что эта плачевная система была одною из причин недостатка
дисциплины и ужасных неурядиц, ознаменовавших времена Людовика XVI,
(первой) Республики и (первой) Империи"{11}.

В десятилетний промежуток времени после мира, заключенного в 1783
году, во Франции совершилась революция. Но этот великий переворот, который
потряс основания государства, ослабил связи социального порядка и изгнал из
французского флота почти всех образованных офицеров монархии, державшихся
старого порядка вещей, не освободил этого флота от фальшивой системы. Было
легче ниспровергнуть форму правления, чем вырвать глубокие корни традиции.
Послушаем еще третьего французского офицера, высшего положения и
литературных дарований, говорящего о бездеятельности Вильнева (Villeneuve),
адмирала, который командовал французским арьергардом в Абукирском сражении
и который не снялся с якоря до тех пор, пока голова колонны не была
уничтожена: "Должен был прийти день Трафальгарской битвы, в который
Вильнев, в свою очередь, подобно де Грассу перед ним и подобно Дюшайла
(Duchayla), пожалуется на то, что его покинула часть его флота. Есть место
подозрению о некоторой тайной причине такого совпадения. Неестественно,
чтобы между столь многими почтенными людьми так часто можно было найти
адмиралов и капитанов, навлекающих на себя такой позор. Если имя некоторых
из них до настоящего дня грустно связано с памятью о наших бедствиях, то мы
все-таки можем быть уверены, что ошибка не всецело доллсна быть приписана
им. Мы должны скорее порицать сущность операций, на которые они были
вынуждены, и ту систему оборонительной войны, предписанную французским
правительством, которую Питт в английском парламенте провозгласил предтечей
неизбежного разрушения. Эта система, когда мы пожелали отказаться от нее,
уже проникла в наши привычки, она, так сказать, ослабила наши руки и
парализовала нашу веру в себя! Слишком часто наши эскадры оставляли порты
со специальной миссией и намерением избегать неприятеля, уже сама встреча с
ним считалась неудачей. Вот каким образом наши суда вступали в бой: они
подчинялись необходимости принять его, а не настаивали на нем... Счастье
колебалось бы дольше между двумя флотами и не обрушилось бы, в конце
концов, так тяжело против нас, если бы Брюэс (Brues), встретив Нельсона на
полдороге, мог вступить с ним в сражение. Эта как бы отмеченная оковами и
робкая война, которую вели Вилларе и Мартэн (Villaret et Martin),
продолжалась слишком долго вследствие осторожности некоторых английских
адмиралов и традиций старой тактики. При этих традициях разразилось
Абукирское сражение, час для решительного боя настал"{12}.

Несколько лет спустя состоялась Трафальгарская битва, и опять
правительство Франции приняло новую политику по отношению к флоту. Только
что цитированный автор говорит об этом: "Император, орлиный взгляд которого
начертал планы кампаний для флотов и для армии, был утомлен этими
неожиданными несчастиями. Он отвернулся от единственного поля битвы, на
котором фортуна была неверна ему, и решился преследовать Англию где бы то
ни было, но не на морях, он предпринял реорганизацию своего флота, но не
давал ему никакого участия в борьбе, которая сделалась еще более
ожесточенною, чем раньше... Несмотря на то, деятельность наших
адмиралтейств и верфей не только не ослабла, а скорее удвоилась. Каждый год
линейные корабли или закладывались на наших верфях, или уже присоединялись
к бывшим в кампании. Венеция и Генуя под его контролем увидели возрождение
своего старого блеска, и от берегов Эльбы до Адриатики все порты континента
ревностно вторили созидательным замыслам императора. Многочисленные эскадры
были собраны на Шельде, на Брестском рейде и в Тулоне... До последнего дня,
однако, император отказывался дать своему флоту, полному горячей ревности и
самоуверенности, случай померяться силами с врагом... Удрученный
постоянными несчастьями флота, он держал наши корабли вооруженными только
для того, чтобы обязать наших врагов к блокадам, огромная стоимость которых
должна была в конце концов истощить их финансы".

Когда империя пала, у Франции было сто три линейных корабля и
пятьдесят пять фрегатов.

Обращаясь теперь от частных уроков истории прошлого к общему вопросу о
влиянии правительства на морскую карьеру своего народа, замечаем, что это
влияние может выражаться двумя различными, но тесно связанными между собою
путями.

Во-первых, в мирное время: правительство своей политикой может
способствовать естественному развитию такой промышленности у населения и
его естественной склонности к таким предприятиям, обещающим выгоды, которые
связаны с развитием мореходства, или оно может пытаться развить такую
промышленность и такие мореходные наклонности народа в том случае, когда
естественным путем они не возникли, или с другой стороны, правительство
может ошибочной политикой своей задержать и остановить успехи, которые
народ сделал бы в рассматриваемом направлении, если бы был предоставлен
самому себе. Во всех этих случаях влияние правительства выразится или
созданием, или расстройством морской силы страны в деле мирной торговли, на
которой одной только - что никогда не лишнее повторять - может основываться
действительно сильный военный флот. Во-вторых, в расчете на войну: влияние
правительства будет выражаться "законнее" всего в содержании вооруженного
флота, соразмерного с развитием торгового мореходства страны и с важностью
всех связанных с ним интересов. При этом еще большую важность, чем величина
флота в данный момент, имеет вопрос об его учреждениях, благоприятствующих
здоровому духу и деятельности и обеспечивающих быстрое развитие флота во
время войны при помощи надлежащего резерва людей и кораблей и мер для
привлечения к делу той общей резервной силы, на которую мы уже указывали,
обсуждая характер и промыслы народа.