к кораблю его группы, забота о котором может иногда несоответственно
занять его внимание. Строй группы имел в старые времена дни опыта, после
которых исчез; удержится ли он в восстановленной теперь форме, покажет
будущее. Прежде, чем оставить этот предмет, можно заметить еще, что в
качестве походного строя, соответствующего походному строю армии,
разделение судов на группы имеет свои преимущества: оно сохраняет известный
порядок, без требования строгой точности в позиции, соблюдение которой
неустанно днем и ночью должно быть тяжелым бременем для капитана и для
вахтенных начальников. Такой походный строй не должен, однако, дозволяться
до тех пор, пока флот не достигнет высокой степени искусства в точных
тактических построениях.

Возвращаясь к вопросу о брандерах и миноносцах, заметим, что часто
говорят, будто последние будут играть главную роль в тех свалках (melees),
которые непременно должны следовать после пары стремительных прохождений
враждебных флотов один мимо другого. В дыму и смятении этого часа и
открывается поприще для миноносцев. Это, конечно, кажется вероятным, и
миноносец обладает такою способностью движения, какой не имел брандер.
Однако свалка двух флотов не представляла самых благоприятных условий для
брандера. Я приведу здесь выдержку из труда другого французского офицера,
разбор англо-голландских морских сражений которого, в одном из
периодических изданий отличается особенной ясностью и поучительностью. Он
говорит: "Правильность и ensemble, установившиеся недавно в движениях
эскадр, не только не помешали прямым действиям брандера, роль которого была
сведена совсем или почти к нулю в беспорядочных сражениях войны 1652 года,
но скорее благоприятствовала им. Брандеры играли весьма важную роль в
сражениях при Лоустофте, в Па-де-Кале и при Норд-форланде. Благодаря
хорошему порядку, сохранявшемуся линейными кораблями, эти зажигательные
суда могли, в самом деле, лучше защищаться артиллерией упомянутых кораблей
и направляться гораздо более действительно, чем прежде, к ясной и
определенной цели"{21}.

Посреди хаотических свалок 1652 года брандер "действовал, так сказать,
один, ища случая сцепиться с неприятелем, подвергаясь риску ошибки,
беззащитный против орудий неприятеля, почти уверенный, что или будет
потоплен им, или сгорит бесполезно. Теперь, в 1665 году, все изменилось.
Его добыча обозначилась ясно; он знает ее и легко преследует ее в
относительно постоянной позиции, занимаемой ею в линии неприятеля. С другой
стороны, корабли дивизии, к которой брандер принадлежит, не теряют его из
виду. Они сопровождают его, насколько возможно прикрывают его огнем своей
артиллерии и освобождают его, не давая ему сгореть, как только бесплодность
его попытки выясняется. Очевидно, что при таких условиях его действия, хотя
и не обеспеченные (это и не может быть иначе), все-таки приобретают больше
шансов на успех". Эти поучительные строки нуждаются, быть может, в том
добавочном замечании, что смущение в строе одной из сражающихся сторон в то
время, как у другой строй сохранен хорошо, дает последней лучшие шансы для
отчаянной атаки. Тот же автор, разбирая деятельность брандера до его
исчезновения, говорит: "Здесь, следовательно, мы видим брандер в апогее его
значения. Это значение уменьшается и деятельность брандера кончается полным
исчезновением его с поля сражения в открытом море, когда морская артиллерия
делается более совершенной, более дальнобойной, более меткой и
скорострельной{22}, когда корабли, получив лучшие обводы, большую
управляемость, большую и лучше уравновешенную парусность, делаются
способными, благодаря этому, избегать почти наверняка столкновения с
брандерами, посланными против них, когда флоты руководствуются принципами
тактики, отличавшейся столько же искусством, сколько и робостью - тактики,
преобладавшей столетие спустя в течение всей Американской войны за
независимость, и когда, наконец, эти флоты, чтобы не подвергаться риску
расстройства совершенной правильности их ордера баталии, избегают сближения
до малых дистанций и предоставляют одной артиллерии решать судьбу
сражения".

В этом рассуждении автор имеет в виду ту характерную особенность войны
1665 года, которая, помогая действию брандера, в то же время дает последней
особенный интерес в истории морской тактики. В ней практикуется впервые
тесно сомкнутая линия баталии (close haulend line of battle), неоспоримо
принятая как боевой строй флотов. Довольно понятно, что при достижении
этими флотами численности от восьмидесяти до ста кораблей, как то часто
имело место, такие линии страдали большим несовершенством и по ломанное -ти
их, и по неправильности промежутков между судами; но общая цель построения
очевидна при всех несовершенствах его исполнения. Обыкновенно честь
улучшения этого строя приписывают герцогу Йоркскому (впоследствии Яков II),
но вопрос о том, кому обязано его усовершенствование, имеет мало значения
для морских офицеров нашего времени, по сравнению с тем поучительным
фактом, что прошло так много времени между появлением большего парусного
корабля с его бортовой батареей и систематическим принятием строя, который
был наилучшим образом приспособлен для развития полной силы флота при
взаимной поддержке кораблей его. Для нас, имеющих в руках все элементы
задачи, вместе с окончательно достигнутым результатом, этот последний
кажется довольно простым, почти очевидным. Почему же достижение его
потребовало так много времени от способных людей той эпохи? Причина - и в
этом и заключается урок для офицеров нашего времени - была несомненно та
же, вследствие которой остается неизвестным надлежащий боевой строй теперь
- дело в том, что нужды войны не требовали от моряков тщательно обдуманного
решения по этому предмету до тех пор, пока Голландия не встретила, наконец,
в Англии равносильного себе соперника на море. Логика, принятая в линии
баталии для боевого строя, ясна и проста, и хотя она достаточно знакома
морякам, тем не менее не лишним будет привести здесь выдержку из
цитированного уже выше автора, так как его рассуждения отличаются
изяществом и точностью, всецело французскими: "С увеличением силы военного
корабля и с усовершенствованием его мореходных и боевых качеств проявился и
равносильный успех в искусстве пользования ими... По мере того, как морские
эволюции делаются более искусными, их важность растет день ото дня. Этим
эволюциям нужна была база, пункт, от которого они могли бы отправляться и к
которому могли бы возвращаться. Флот военных кораблей должен быть всегда
готов встретить неприятеля логично поэтому, чтобы такой базой для морских
эволюции был боевой строй. Далее, с упразднением галер, почти вся
артиллерия переместилась на борта корабля, почему и возникла необходимость
держать корабль всегда в таком положении, чтобы неприятель был у него на
траверзе. С другой стороны, необходимо, чтобы ни один корабль своего флота
не мог помешать стрельбе по неприятельским судам. Только один строй
позволяет удовлетворить вполне этим требованиям, это - строй кильватера.
Последний, поэтому, избран, как единственный боевой строй, а следовательно
и как базис для всей тактики флота. В то же время осознали, что для того,
чтобы боевой строй, эта длинная тонкая линия орудий, не мог быть поврежден
или разорван в слабейшем его пункте, необходимо вводить в него только суда
если не равной силы, то, по крайней мере, с одинаково сильными бортами.
Логически вытекает отсюда, что одновременно с тем, как кильватерная колонна
делается окончательно боевым строем, устанавливается различие между
линейными кораблями, которые одни только предназначены для него, и более
мелкими судами для других целей".

Если к изложенному мы прибавим соображения, которые приводят к тому,
чтобы линия баталии была тесно стянутой линией, то задача явится вполне
разработанной. Но цепь рассуждений была и двести пятьдесят лет назад так же
ясна, как она ясна теперь, почему же она не приводила, практически, к
выводу так долго? Частью, без сомнения, потому, что тогда старые традиции,-
традиции галерных сражений,- держались еще прочно и мешали правильному
взгляду на новый порядок вещей, главным же образом потому, что люди вообще
беспечно относятся к выяснению современного им положения и к принятию
соответствующего этому положению образа действий. Нижеследующие строки,
написанные адмиралом французского флота Лабруссом (Labrousse) в 1840 году,
в высшей степени поучительны, как редкий пример прозорливости, распознавшей
своевременно фундаментальную перемену в условиях и предсказавшей
-результаты ее: "Благодаря пару,- писал он,- суда будут способны двигаться
во всех направлениях с такою скоростью, что последствия столкновения могут,
и даже должны, как это было прежде, занять место метательного оружия и
уничтожить расчеты искусно маневрирующего. Таран будет благоприятствовать
скорости без нарушения мореходных качеств корабля. Как только одна
какая-нибудь держава примет это ужасное оружие, должны будут принять его и
все другие державы,- под страхом, что в противном случае суда их окажутся
несомненно слабее неприятельских, и таким образом сражение обратится в
борьбу тарана против тарана". Хотя и воздерживаясь от безусловного
приписывания тарану значения главного боевого оружия в наше время, а такое
значение приписывается ему теперь во французском флоте, - мы все-таки
полагаем, что вышеприведенная короткая выдержка может служить примером того
пути, по какому должны идти исследования о боевом строе будущего.
Французский писатель, комментирующий статью Лабрусса, говорит: "Для наших
отцов едва достаточны были двадцать семь лет, протекшие с 1638 года -
времени постройки Courronne - до 1665 года, для того, чтобы перейти от
тактического строя фронта - строя галерного флота - к строю кильватерной
колонны. Нам самим понадобилось двадцать девять лет с 1830 года, когда в
нашем флоте появилось первое паровое судно, до 1859 года, когда принятие
принципа таранного боя было закреплено закладкой Solferino и Magenta, для
преобразований в противоположном направлении; настолько справедливо, что
истина всегда медленно выходит на свет... Это преобразование совершилось не
скоро, не только потому, что потребовалось время для постройки и вооружения
флота нового материального состава, но больше всего - о чем грустно сказать
- потому, что необходимые последствия новой движущей силы были большинством
упущены из виду"{23}.

Мы переходим теперь к справедливо прославленному Четырехдневному
сражению в июне месяце 1666 года, которое требует особенного внимания не
только по причине большого числа кораблей, участвовавших в нем с обеих
сторон, и не только по необыкновенной физической выносливости людей,
которые выдерживали жаркое морское сражение в течение стольких дней кряду,
но также и потому, что главнокомандующие с обеих сторон, Монк и де Рейтер,
были самыми замечательными моряками или, скорее, флотоводцами из всех,
какие выдвинулись в их отечествах в семнадцатом столетии. Возможно еще, что
Монк в летописях английского флота стоит ниже Блэка (Blake), но все
согласны, что де Рейтер представляет выдающуюся фигуру не только в
голландском флоте, но и среди всех морских офицеров того века. Предлагаемое
нами описание упомянутого сражения заимствовано, главным образом, из
журнала "Revue Martime et Coloniale"{24}, где оно напечатано как недавно
найденное письмо одного голландского дворянина, служившего волонтером на
корабле де Рейтера, к своему другу во Франции.