Сардинская монархия также получила приращение своей итальянской
территории. Таким образом Франция, при управлении миролюбивого Флери,
получала в герцогствах Бар и Лота-рингском увеличение силы, которого тщетно
домогались более воинственные правители ее, и в то же самое время ее
внешнее положение усилилось за счет Англии передачей командующих позиций в
центральной части Средиземного моря ее союзнику. Тем не менее сердце Флери
не могло быть спокойно, когда он задумывался над тайным соглашением против
торговли Англии и мысленно сопоставлял мощную морскую силу этой державы с
пришедшим в упадок военным флотом Франции. Это сближение между Францией и
Испанией, к которым впоследствии присоединились и обе Сицилии, носило в
натянутых тогда отношениях между Испанией и Англией зародыш больших войн
между последней и домом Бурбонов - войн, имевших результатом создание
Британской империи и независимость Соединенных Штатов.
В Англии жалобы на насилия Испании продолжались и заботливо
поддерживались оппозицией Уолполу. Министру теперь было уже более
шестидесяти лет, и он едва ли был способен изменить убеждениям и политике,
усвоенным им в цветущую пору жизни. Он стоял теперь лицом к лицу с одним из
тех неудержимых столкновений между державами и расами, к которым политика
репрессий и компромиссов могла быть приложима только на короткое время.
Англия настаивала на открытии ей доступа в Вест-Индию и Испанскую Америку;
испанское правительство так же настойчиво старалось помешать ей. К
несчастью для политики сопротивления испанцев, незаконные обыски английских
кораблей в открытом море, а возможно также, что и оскорбления, наносившиеся
английским морякам, усиливали недоброжелателей Уолпола. Некоторые из
моряков призывались в заседания палаты общин и свидетельствовали там, что
их не только ограбили, но и подвергали мучениям, запирали в тюрьмы и
принуждали жить и работать в унизительных условиях. Самым замечательным был
случай с Дженкинсом - шкипером коммерческого брига. Он рассказывал, что
один испанский офицер оторвал у него ухо, приказав отнести его к королю
Англии и сказать, что если бы последний был тут, то испытал бы такую же
участь. На вопрос, что он чувствовал в момент опасности и страданий,
Дженкинс, говорят, отвечал: "Я предал свою душу Богу, а свое дело -
отечеству". Этот слишком изысканный драматический оборот в устах человека
его класса возбуждает подозрение о больших прикрасах этой истории, но тем
не менее легко представить себе, каким прекрасным боевым кличем могла
послужить она в пылу народного волнения. Волна народного негодования смыла
кропотливую работу компромиссов Уолпола, и 19-го октября 1739 года
Великобритания объявила Испании войну. Английский ультиматум настаивал на
формальном отречении от права обыска британских судов в том виде, как он
практиковался испанцами, и на немедленном признании притязаний
Великобритании в Северной Америке. Между этими требованиями было одно,
касавшееся границ Джорджии - колонии, тогда еще недавно организованной и
соприкасавшейся с испанской территорией Флориды.
Вопрос о том, насколько нравственно оправдывается война, таким образом
вызванная и начатая Англией вопреки убеждению ее способного министра,
горячо обсуждался и за и против английскими писателями. Законы Испании по
отношению к торговле ее колоний не отличались по духу от законов самой
Англии, о чем свидетельствует ее навигационный акт, и испанские морские
офицеры сами были в положении, почти тождественном с тем, в каком оказался
Нельсон, будучи капитаном фрегата в Вест-Индии полстолетия спустя.
Американские купцы тогда, после отделения от метрополии, продолжали в Индии
морскую торговлю - такую же, какую вели, бывши колонистами Англии; Нельсон,
радея о коммерческих выгодах Англии, как они тогда понимались, решился
настоять на соблюдении упомянутого акта и, поступая так, возбудил против
себя негодование вест-индцев и колониальных властей. Кажется, что ни он
сам, ни те, которые поддерживали его, не производили незаконных обысков,
потому что сила Англии была достаточно велика для того, чтобы защищать
интересы ее мореходства, не прибегая к неправильным мерам; тогда как
Испания, в эпоху между 1730 и 1740 годами, будучи слаба, подвергалась
искушению, как это случалось с нею и впоследствии, захватывать тех лиц,
которые заведомо наносили вред ей, где бы она ни находила их, даже и за
пределами своей законной юрисдикции.
Прочтя доводы оппонентов Уолпола, настаивавших на войне - в весьма
симпатичном изложении их профессором Барроузом (Burrows), в его биографии
лорда Хоука,- человек, незнакомый с предметом, едва ли может не прийти к
заключению, что испанцы были серьезно оскорблены с точки зрения прав
метрополии над колониями, как они понимались в то время, хотя, конечно, ни
одна нация не могла бы признать за Испанией права такого обыска, на котором
она настаивала. Для нашего предмета главным образом следует заметить, что
рассматриваемое столкновение было чисто морским вопросом и что оно возникло
из-за неудержимого стремления английского народа расширить свою торговлю и
колониальные интересы. Возможно, что Франция действовала под влиянием того
же побуждения, как это утверждали некоторые английские писатели, но
характер и общая политика Флери, так же, как и дух французского народа,
заставляют считать это мало вероятным. В то время во Франции не было
никакого парламента и никакой оппозиции, из которых можно было бы узнать
общественное мнение в ней, и с тех пор существует много весьма различных
оценок характера и администрации Флери. Английские писатели обращают
главное внимание на его способности, проявившиеся в приобретении им
Лотарингии для Франции и Сицилии для дома Бурбонов, и порицают Уолпола за
то, что он позволил обойти себя. Французы же говорят о Флери, что "он жил
изо дня в день, ища только спокойствия в своей старости; что он усыпил
Францию наркотическими средствами, вместо того, чтобы стараться излечить
ее, и что он не мог даже продлить этот молчаливый сон до своей смерти"{80}.
Когда возгорелась война между Англией и Испанией, "последняя потребовала от
Франции исполнения обязательств оборонительного союза. Флери, совершенно
против своего желания, был вынужден снарядить эскадру; но он сделал это
скупо". Эта эскадра из двадцати двух кораблей конвоировала из Ферроля в
Америку испанский флот, что и удержало англичан от нападения на него{81}.
"Тем не менее Флери дал объяснения своего поступка Уолполу и надеялся на
соглашение - мало основательная надежда, которая привела к бедственным
результатам для наших морских интересов и помешала принятию таких мер,
какие могли бы дать Франции с начала войны превосходство в восточных
морях". Но, "по низложении Уолпола,- говорит другой французский писатель,-
Флери заметил ошибку, которую сделал, допустив упадок военного флота
Франции. Значение последнего недавно выяснилось для него: он узнал, что
короли Неаполя и Сардинии отложились от французского союза единственно
потому, что английская эскадра угрожала бомбардированием Неаполя и Генуи и
высадкой армии в Италию. За недостатком этого элемента величия, Франция
молчаливо глотала величайшие оскорбления и могла только жаловаться на
насилия английских крейсеров, которые грабили нашу торговлю, нарушая
международные законы"{82}, в годы номинального мира, протекшие между
моментом посылки Францией флота на помощь Испании против Англии и
объявлением последней формальной войны. Объяснение этих различных воззрений
кажется не очень трудным. Оба министра молча согласились следовать по таким
политическим путям, которые очевидно не могли встретиться. Франции было
предоставлено свободно расширять свои территориальные владения, лишь бы она
не возбуждала ревности английского народа соперничеством с ним на море и не
шла вразрез взглядам самого Уол-пола на английские интересы. Такое
положение дел отвечало воззрениям и желаниям Флери. Один добивался силы на
море, другой - на суше. Что было более мудро - должна была показать война -
так как, раз Испания делалась союзницей одной из сторон, война была
неизбежна, и притом война на море. Ни тот, ни другой из министров не дожили
до результатов своей политики. Уолпол был лишен власти в 1742 году и умер в
марте 1745 года. Флери умер на своем посту 29-го января 1743 года.
Глава VII.
Война между Великобританией и Испанией-Война за Австрийское наследство
- Франция соединяется с Испанией против Великобритании - Морские сражения
Мэттьюса, Ансона и Хоука-Аахенский мир
Мы дошли теперь до ряда великих войн, которым суждено было
продолжаться, с короткими промежутками мира, в течение почти полстолетия, и
которые, при многих сбивчивых деталях, имеют одну широкую
характеристическую черту, отличающую их от предшествовавших им войн и от
многих последовавших за ними. Эта борьба обнимала четыре части света,
сопровождаясь во всех них не только второстепенными операциями, центр
которых, однако же, был в Европе; великие вопросы, какие ей предстояло
решить, касались мировой истории, так как имели предметом обладание морем и
господство в отдаленных странах, обладание колониями и обеспечение
связанного с ним увеличения богатства. Кажется довольно странным, что не
ранее, как только почти в конце этого продолжительного состязания,
выступили на сцену большие флоты, и борьба была перенесена на ее настоящую
арену, на море. Деятельность, представлявшаяся морской силе, довольно
очевидна и исход борьбы был ясно определен с самого начала, но в течение
долгого времени она не сопровождалась никакой сколько-нибудь значительной
морской войной, потому что французское правительство не понимало истинного
положения дела. Движение в пользу колониального расширения Франции было
чисто народное, хотя в нем фигурировали лишь немногие великие имена;
отношение к нему правителей было холодно и недоверчиво. Отсюда произошло
пренебрежение Франции к военному флоту, предуготовленное поражение ее по
главному вопросу и уничтожение на время ее морской силы.
В виду такого характера предстоявших тогда войн, важно уяснить
положение трех великих держав в тех частях света, вне Европы, где должна
была разыграться борьба.
В Северной Америке Англия владела теперь тринадцатью колониями -
первоначальными Соединенными Штатами, от Мэна до Джорджии. В этих колониях
должно было проявиться высшее развитие той формы колонизации, которая
свойственна Англии и характеризуется корпорациями свободных людей - в
сущности независимых, самоуправляющихся, но все-таки до энтузиазма лояльных
и занимающихся одновременно и земледелием, и торговлей, и мореходством.
Английские колонисты, в характере своей страны и ее продуктов, в ее длинной
береговой линии и в защищенных портах и, наконец, в своем собственном
характере имели все элементы морской силы, которая тогда получила уже
широкое развитие. На такую страну и на такой народ прочно опирались
королевский флот и королевская армия в западном полушарии. К французам и
канадцам английские колонисты относились крайне ревниво.
Франция владела в то время Канадой и Луизианой, под именем которой
подразумевалась тогда гораздо большая территория, чем теперь, и заявляла
притязания на всю долину Огайо и Миссисипи, по праву первооткрытия, а также
и потому, что считала ее необходимым звеном между заливами Св.
