Лаврентия и
Мексиканским. Тогда еще ни одна нация не занимала надлежащим образом этой
промежуточной страны, и упомянутые притязания французов не признавались
Англией, колонисты которой настаивали на своем праве распространять свои
владения безгранично к западу. Сила французской позиции была в Канаде; река
Св. Лаврентия давала им доступ в сердце страны, и если Ньюфаундленд и Новая
Шотландия и были потеряны ими, то в острове Кап-Бретон они имели все-таки
ключ и к заливу и к реке. Канада характеризовалась свойствами французской
колониальной системы, практиковавшейся в климате, наименее пригодном для
нее. Отеческое, военное и монашеское управление тормозило развитие
индивидуальной предприимчивости и свободной кооперации для общих целей.
Колонисты отвернулись от торговли и земледелия и, довольствуясь только
удовлетворением непосредственных нужд пропитания, предавались военным
упражнениям и охоте. Главным предметом их торговли были меха.
Промышленность была так мало развита у них, что часть судов даже для
внутренней навигации они покупали в английских колониях. Главным элементом
силы был воинственный гордый дух населения; там каждый мужчина был
солдатом.

Кроме вражды, унаследованной от метрополий, в Канаде существовал еще
неизбежный антагонизм между двумя социальными и политическими системами,
так прямо между собою противоположными и практиковавшимися рядом.
Отдаленность Канады от Вест-Индии и негостеприимный климат ее зимою делал
ее, с морской точки зрения, менее важной для Франции, чем были английские
колонии для Англии, притом же и ресурсы страны и численность населения ее
были значительно ниже, чем в английских колониях. В 1750 году в Канаде было
восемьдесят тысяч жителей, а в английских колониях - миллион двести тысяч.
При таком неравенстве в силе и ресурсах единственным средством для Франции
удержать за собою Канаду была бы поддержка ее морской силой или через
посредство прямого господства на соседних морях, или такою сильною
диверсией где-либо в другом месте, которая освободила бы Канаду от давления
англичан.

Испания на континенте Северной Америки, в придачу к Мексике и странам,
лежащим к югу от нее, владела еще и Флоридой, под этим именем
подразумевался не только полуостров, но и лежащие за ним обширные области,
не точно разграниченные и имевшие малое значение во все время этих длинных
войн.

В Вест-Индии и в Южной Америке Испания владела главным образом теми
странами, которые и теперь известны под именем Испанско-Американских стран,
и кроме того Кубой, Пуэрто-Рико и частью Гаити. Франция владела Гваделупой,
Мартиникой и западной половиной Гаити; Англия - Ямайкой, Барбадосом и
некоторыми из меньших островов. Плодородие почвы, ценные в торговом обмене
продукты и менее суровый климат, казалось бы, должны были сделать эти
острова предметом особенных притязаний в колониальной войне; но в
действительности не было сделано никакой попытки, ни даже выражено
намерения завоевания какого-либо из упомянутых больших островов, за
исключением Ямайки, которую Испания желала возвратить себе. Причина,
вероятно, заключалась в том, что Англия, которой морская сила дала главную
роль в наступательных действиях, в направлении своей деятельности
находилась под влиянием желаний многочисленного английского населения на
Севе-ро-Американском континенте. Меньшие Вест-Индские острова настолько
малы в отдельности, что ими может владеть надежно только та держава,
которая господствует на море. Они имели двоякое значение в войне: одно -
как военные позиции такой державы, другое - коммерческое, или усиливая
средства метрополии, или уменьшая средства неприятеля. Военные действия
против них можно сравнить с войною против торговли неприятеля, а самые
острова - с кораблями, нагруженными товарами последнего. Поэтому
рассматриваемые острова и переходили от одной воюющей стороны к другой,
смотря по тому, которая имела успех, и обыкновенно возвращались к прежним
владельцам, когда наступал мир; хотя в конце концов большей части из них
пришлось остаться в руках англичан. Несмотря на то, факт, что каждая из
великих держав имела участие в этом средоточии торговли, объясняет посылку
в Вест-Индию как больших флотов, так и малых эскадр, чему способствовало
также и неблагоприятное время года для военных операций на континенте, близ
этих островов и имело место большее число из тех морских сражений, которые
иллюстрируют длинный ряд изучаемых нами теперь войн.

Борьба между Англией и Францией должна была завязаться еще и в другой
отдаленной стране, и там, как и в Северной Америке, окончательно решиться
этими войнами. В Индии соперничавшие нации представительствовали через свои
Ост-Индские компании, которые непосредственно исполняли и административные
и торговые функции. Конечно, эти компании опирались на свои метрополии, но
непосредственные сношения их с туземными правителями велись через их
президентов и чиновников, которых назначали они сами. В то время главными
поселениями англичан были: на западном берегу - Бомбей, на восточном -
Калькутта на Ганге, в некотором расстоянии от моря, и Мадрас; тогда как
немного к югу от Мадраса, другой город и станция - обыкновенно известный у
англичан под именем форта Св. Давида, хотя иногда и называвшийся Куддалором
(Cuddalore) - был основан позднее. Три президенства - Бомбейское,
Калькуттское и Мадрасское - были в то время взаимно независимыми и
ответственными только перед "Правлением Директоров" в Англии.

Франция утвердилась: в Чандер-Нагоре на Ганге, выше Калькутты; в
Пондишери, на восточном берегу, в восьмидесяти милях южнее Мадраса, и еще
на западном берегу, далеко к югу от Бомбея, она имела третью станцию, менее
важного значения, называвшуюся Мэхе (Mahe). Однако Франция имела большое
преимущество в обладании промежуточной, уже упоминавшейся нами выше,
станцией в Индийском океане, а именно - соседними островами Иль-де-Франс и
Бурбон. Она была еще более счастлива в личных свойствах двух деятелей,
которые руководили ее операциями на Индостане и на островах; это были Дюпле
и ла Бурдоннэ - люди, равных которым по способностям и по силе характера до
тех пор не появлялось между английскими чиновниками в Индии. Тем не менее в
деятельности этих двух лиц, согласная товарищеская работа которых могла бы
вырвать корни английских поселений в Индии, также проявилось то странное
столкновение идей, то колебание между сушей и морем как опорами силы,
которые были предначертаны, кажется, уже в географическом положении самой
Франции. Помыслы Дюпле, хотя и не безучастного к коммерческим интересам,
были главным образом сосредоточены на создании великой империи, в которой
Франция царила бы над множеством вассальных туземных раджей. В
преследовании этой цели он обнаружил большой такт и неутомимую деятельность
в соединении, может быть, с несколько отвлеченным и фантастическим
воображением; но когда он встретился с ла Бурдоннэ, по более простым и
более здравым воззрениям которого целью Франции являлось достижение
морского превосходства, господства в Индии, основанного на свободном и
обеспеченном сообщении с метрополией, а не на зыбких песках интриг и союзов
Востока, то между ними сразу возникло несогласие. "Сравнительная слабость
морских сил, - говорит французский историк, считающий, что Дюпле
преследовал более высокие цели, - была главной причиной, остановившей его
успех"{83}... Но морское превосходство было именно той целью, к которой
стремился ла Бурдоннэ, сам моряк и правитель острова. Может быть, что, при
слабости Канады сравнительно с английскими колониями, морская сила не могла
бы изменить там действительный исход борьбы, но в условиях соперничества
наций в Индии все зависело от обладания морем.

Таковы были относительные положения трех стран на главных заграничных
театрах войны. Мы вовсе не упоминали о колониях на западном берегу Африки,
потому что они были только торговыми станциями, без всякого военного
значения. Мысом Доброй Надежды владела Голландия, которая не принимала
деятельного участия в первом периоде войн, но хранила благоприятный для
Англии нейтралитет, как бы вытекший из союза ее с последнею в
предшествовавших войнах того столетия. Необходимо кратко упомянуть и о
состоянии военных флотов, которые должны были иметь значение, до тех пор
еще не сознававшееся. Ни точной численности, ни точного описания состояния
кораблей дать нельзя, но относительная сила флотов может быть определена с
удовлетворительной точностью. Кэмпбелл (Campbell), современный английский
морской историк, говорит, что в 1727 году английский флот имел восемьдесят
четыре линейные корабля - 60-пушечные и выше, сорок 50-пушечных кораблей,
пятьдесят четыре фрегата и суда меньших размеров. В 1734 году это число
упало до семидесяти линейных кораблей и девятнадцати кораблей 50-пушечных.
В 1744 году, после четырех лет войны с одной только Испанией, численность
флота определялась девяноста линейными кораблями и восемьюдесятью четырьмя
фрегатами. Тот же историк насчитывает во французском флоте около этого
времени сорок пять линейных кораблей и шестьдесят семь фрегатов. Он же
говорит, что в 1747 году, в конце первой войны, королевский флот Испании
уменьшился до двадцати двух линейных кораблей, Франции - до тридцати
одного, тогда как флот Англии увеличился до ста двадцати шести линейных
кораблей. Французские писатели, к которым обращался автор, менее точны в
своих числах, но согласны в том мнении, что не только флот их уменьшился до
печально малого числа кораблей, но и что последние были в дурном состоянии,
а адмиралтейства не имели необходимых материалов. Такое пренебрежение к
флоту во Франции продолжалось, более или менее, в течение всех этих войн,
до 1760 года, когда сознание важности восстановления его пробудилось в
нации, но уже слишком поздно для того, чтобы предупредить самые серьезные
потери ее. В Англии, так же, как и во Франции, дисциплина и администрация
пошатнулись вследствие долгого мира, слабость вооружения посланных на место
действия кораблей была замечательна и напоминает скандалы, которыми
ознаменовалось начало Крымской войны; тогда как во Франции самая потеря
французских кораблей привела, вследствие необходимости замены их, к спуску
на воду судов, более современных по вооружению и потому превосходивших
старые английские корабли того же класса. Нужно, однако, остерегаться
слишком доверчивого отношения к жалобам отдельных писателей; французские
авторы утверждают, что английские корабли быстроходнее, тогда как в ту же
самую эпоху англичане жалуются, что их корабли движутся медленнее
французских. Можно принять, однако, что, в общем, французские корабли,
построенные между 1740 и 1800 годами, были больших размеров и построены по
лучшим чертежам, чем корабли английские соответствующих классов. Но зато
английский флот несомненно имел преимущество и по численности, и по
качествам матросов и офицеров. В Англии флот всегда плавал, в худших или
лучших условиях, а потому офицеры и не могли совершенно забывать свою
профессию, тогда как во Франции в 1744 году не было в кампании и одной
пятой всего числа офицеров. Это превосходство Англии поддерживалось и
увеличивалось имевшею с того времени место практикой блокады военных
французских портов превосходными силами; французские эскадры, выходя в
море, сейчас же видели сравнительную невыгоду своего положения в отношении
практического искусства.